<<
>>

Утрата

На следующей встрече царила всепоглощающая печаль. У Джеймса было чувство безысходности и опустошенности. Он сказал, что оно обусловлено постоянным беспокойством о раке. «У меня такое ощущение, будто я не существую, просто исчез, и я не знаю, как мне быть.

Я понимаю, что, кроме детей, у меня в жизни не было близких людей. Они — единственные в моей жизни».

Это ощущение безысходности, по-видимому, было связано с пониманием, что теперь больница ему не поможет. Рак слишком быстро прогрессировал. Наступила тишина, и у нас обоих возникло чувство безнадежности. Затем Джеймс взглянул на меня и сказал: «Куда мы уходим отсюда?» И вновь наступила тишина. Я высказала предположение, что я, как аналитик, возможно, не лучший заменитель значимой связи в его жизни, особенно когда приближается очередной перерыв в анализе. Помолчав, Джеймс сказал: "У меня ничего не осталось, когда вы вновь установили рамки психотерапии. Как я уже говорил вам, это самая интимная связь в моей жизни». Затем, как бы разъясняя эти слова для себя, он добавил: «Вы — мой психотерапевт». Некоторое время мы оба молча размышляли о его словах, и затем я высказала предположение, что поскольку v него было такое чувство, будто больница отказалась от него, предстоящий перерыв в анализе вызвал у него ощущение, что и я отказываюсь от него. Это было очень мучительно, так как Джеймсу нужно было гораздо больше. С чувством безысходности он сказал: «Тогда в этом нет смысла». Предстоящий перерыв, по-видимому, напомнил ему о том, что наше общение происходит в определенных границах. Это, по-видимому, пробудило очень раннюю форму поведения, связанную с зеркализацией. Без отраженного проблеска понимания в глазах родителя ребенок теряет ощущение, что он существует. Я предлагала теплое отношение, но предстоящий перерыв напоминал Джеймсу о пределах развития наших взаимоотношений. Он сказал: «Друг — это тот человек, которому можно позвонить, когда захочешь».

Этот разговор разрывал сердце. В это трудное время Джеймс действительно очень нуждался в друге, но я не могла быть ни его другом, ни его психотерапевтом. С этим конфликтом сталкиваются многие аналитики в своей повседневной работе, но ситуация становится намного мучительнее, когда сокращается срок жизни какого-либо человека. В тот момент я испытала искушение предложить ему дружеские отношения и отказаться от анализа. Однако это означало бы прерывание нашей работы и нарушение контракта, который мы заключили в самом начале. В качестве подруги я стала бы походить на других его подруг, и он, вероятно, ушел бы от взаимоотношений, разыгрывая свою старую модель поведения — обольщения и отвержения. Поддерживать дружбу такого рода я могла только потому, что была его аналитиком. Следующую сессию Джеймс начал со слов: «Я не хочу, чтобы вы думали, будто я собираюсь уйти. Вовсе нет. В какой-то момент я подумал об этом на последней встрече и сегодня по дороге сюда. Вот и все...» Он замолчал. Вид у него был растерянный. Затем Джеймс сказал, что встретился со своим терапевтом, которая была удивлена, что он все еще жив. После паузы я сказала, что его слова прозвучали так, будто он думал, что я ожидала его ухода или, подобно его терапевту, смерти. Джеймс ответил: «Раньше я действительно уходил.

Я решил уйти после одного трудного разговора. Насколько я помню, в тот момент, когда садился в машину, я не думал о том, что больше не приду на встречу, а потом подумал, что могу это сделать. Так я и поступил. Но в этот раз такая мысль даже не приходила мне в голову».

Я отметила, что об улучшении свидетельствовал тот факт, что Джеймс распознал свою модель поведения, а не действовал в соответствии с ней. Затем я упомянула отчаяние и безысходность, о которых он говорил на последней сессии. Ситуация осложнялась тем, что Джеймс, как взрослый мужчина, хотел, чтобы я была его подругой или партнершей, но юная часть его психики желала видеть во мне мать. Говоря о его детской тоске по матери, я напомнила ему, что однажды у него действительно была с ней близкая связь.

Джеймс ответил, что мои слова вызвали у него воспоминание о том, как мать подхватила его на руки, когда совсем маленьким он чуть было не упал. За этим воспоминанием о матери — заботливой и оберегающей — последовало воспоминание о днях его детства, когда она часто бывала недоступной. Эти мысли вызвали другие воспоминания. Джеймс вспомнил, как однажды смотрел видеозапись эксперимента с двумя детенышами обезьян (Harlow, 1959). Одной обезьянке дали мягкую, привлекательную суррогатную мать, а другой — твердую металлическую. Обезьянка с металлической суррогатной матерью выросла невротической, а другая обезьянка — нормальной. Джеймс сказал, что тогда он не понимал, почему его так огорчало, когда та обезьянка цеплялась за металлический предмет. Мысль об этом даже теперь явно огорчила его, и в глазах у него появились слезы. Затем он неожиданно сменил тему разговора и сказал: «Однако с этим я ничего не могу поделать. Я не собираюсь добиваться этого ни от матери, ни от вас». С решительностью, не допускающей дальнейшего обсуждения, он хлопнул руками по креслу. Я, как обычно, отметила его резкое отключение от зарождающейся печали: «Мне кажется, это глубоко трогает вас. У вас был такой вид, будто вы собирались заплакать, а затем пресекли это желание. Но страдание, которое вы испытываете, очевидно». Джеймс успокоился. Вид у него был очень грустный. Воцарилась атмосфера глубокой печали.

Наш разговор естественным образом привел к тому, что Джеймс с проникновенным чувством заговорил о своих детских ожиданиях и любви к домам, где он жил вместе с родителями. В процессе рассказа выяснилось, почему он считал переезд столь трудным. Он все еще был привязан к своему прежнему жилью. Я высказала предположение, что этим, возможно, отчасти объясняется его неспособность найти себе приют. С этими ожиданиями были связаны огромные чувства — не только печали и утраты, но и гнева.

Джеймс очень красочно описал, как курение позволило ему фантазировать и воображать, что в один прекрасный день он будет жить в большом доме. До сих пор он надеялся на это, но из-за рака надежда исчезла. Хуже было го, что Джеймс не мог предаваться фантазиям без курения. Я высказала предположение, что курить для него значило дышать. Он мог посасывать сигарету, как бы втягивая в себя что-то. Как и при кормлении грудью, сосание сигареты позволяло ему погрузиться в состояние некоторой мечтательности, в котором он мог успокаиваться и фантазировать. Джеймс сказал: «Да, это очень похоже на кормление грудью. Я не могу воспроизвести это состояние с помощью карандаша или тюбика краски». Как и в случае с обезьянками, тюбик краски был плохим заменителем теплой груди с молоком.

Джеймс искренне переживал потерю того, что могло быть у него в будущем, и печаль о потере позволила ему начать смиряться с ней. В терминологии Мелани Кляйн эту ситуацию можно рассматривать как достижение депрессивной позиции. Так было в прошлом, но никогда больше не будет, какие бы гневные чувства ни испытывал по этому поводу Джеймс. Таким же мучительным, по-видимому, было и ожидание связи со мной. Сохранение рамок терапии позволило Джеймсу воспроизвести свои прошлые надежды и разочарования. Признание этой потери на таком глубоком уровне вызвало во мне сильное сострадание. Казалось, эта аналитическая серия действительно повлияла на психологическое состояние Джеймса и начала изменять ситуацию. Следующая сессия состоялась непосредственно перед весенним перерывом. Джеймс по-прежнему думал, что я ожидала, что он будет огорчен, и признался, что все еще испытывал чувства, которые можно было выразить словами: «Не с ней!» Размышляя об этом, он заметил, что это было странным, потому что «если не с ней, то с кем?» Он думал, что все сводится к существующим ограничениям. а это «неправильные взаимоотношения». Джеймс признал, что теперь действительно плакал в одиночестве, но это повторяло старую форму его поведения: ему всегда запрещали плакать, поэтому он плакал в одиночестве, накрывшись простыней, даже перед отправкой в школу. Я напомнила ему: впервые придя ко мне на анализ, он описал себя как автоэротичную личность. Я высказала предположение, что в его плаче было нечто подобное: плач в одиночестве безопаснее плача в присутствии какого-либо другого человека. Теперь он формировал такие отношения со мной, которые были некоторой разновидностью половых отношений. Джеймс ответил: «Да, это безопаснее: в этом нет никакого вовлечения. Не надо беспокоиться о другом человеке». Я отметила, что его способ отдаления от меня, когда я сближалась с ним, заключался в перемене темы разговора. Он сказал: «Я хочу плакать, но не могу. Это проблема ограничений». В условиях переноса я, по-видимому, стала твердой металлической матерью.

Задать вопрос врачу онлайн
<< | >>
Источник: Шаверен Дж.. Умирающий пациент в психотерапии: Желания. Сновидения. Индивидуация. 2006 {original}

Еще по теме Утрата:

  1. ГРАНИЦЫ И ТЯЖЕСТЬ УТРАТЫ, ИСПЫТЫВАЕМАЯ УМИРАЮЩИМ
  2. Разлука и утрата внутри семьи
  3. Сновидения и тяжелая утрата
  4. Статья 8. Социальная защищенность граждан в случае утраты здоровья
  5. МИФЫ ОБ УТРАТЕ СЕМЬИ (О РАЗВОДЕ)
  6. Мероприятия по снижению заболеваемости с временной утратой трудоспособности
  7. СУПЕРВИЗИЯ, КОНТРПЕРЕНОС, ТЯЖЕЛАЯ УТРАТА. ПРОБЛЕМЫ ИССЛЕДОВАНИЯ
  8. Мифы о стрессе, суициде, насилии, утрате семьи (разводе)
  9. Фобия привязанности и утраты привязанности в отношениях с терапевтом
  10. Статья 99. Признание не действующими на территории Российской Федерации отдельных законодательных актов Союза ССР и утратившими силу отдельных законодательных актов РСФСР и Российской Федерации (их отдельных положений)
  11. ЭКСПЕРТНОЕ РЕШЕНИЕ
  12. Примечания
  13. Изменения сознания
  14. МНОЖЕСТВЕННАЯ УСТОЙЧИВОСТЬ, СВЯЗАННАЯ СО СНИЖЕНИЕМ ПРОНИЦАЕМОСТИ
  15. Депрессия
  16. СИНДРОМ ПОВРЕЖДЕНИЯ ГОЛОВЫ